Посвящение
Борису Чайковскому
«Наш век — время неслыханных контрастов добра и зла.
Когда проходит столетие, преодолеваешь какой-то психологический
барьер, ибо о современном сказать «великое» мы всегда побаиваемся, что, вероятно, несправедливо — хотя бы по отношению к себе самим,
не сознающим в таком случае до конца, в каком грандиозном времени нам выпало жить…»
Борис Чайковский
10 сентября 2025 года исполнилось 100 лет со дня рождения Бориса Александровича Чайковского (1925-1996) — художника, судьба которого неотделима от удивительного, завораживающего музыкального мира, созданного им. Был самим собой, только и всего, — так могли бы начинаться или завершаться мемуары композитора, оставившего в литературной форме лишь полуторастраничную автобиографию. Никакие подробности бытового характера и самые оправданные юбилейные славословия не заменят таинственных и многомерных знаков, запечатленных в каждой партитуре композитора. В них — жизнь и судьба.
Борис Чайковский, 1937 г.
Б. Чайковский, студент консерватории
Борис Чайковский природный москвич. Родился в интеллигентной семье. Неординарное творческое дарование будущего музыканта проявилось в самом раннем детстве. До систематических занятий в Гнесинской школе домашним образованием Б. Чайковского руководил Николай Леонидович Славин [1]. Именно этот человек впервые отметил феноменальное творческое дарование мальчика и предрек ему судьбу большого художника. Ранее привычных сроков Б. Чайковский поступил в Гнесинскую школу, где его наставниками были Е.Ф. Гнесина, А.Н. Головина и легендарный Е.О. Месснер. К.С. Хачатурян (однокашник Б. Чайковского по классу сочинения для одаренных детей в Гнесинской школе, а потом и в консерваторских классах В.Я. Шебалина, Д.Д. Шостаковича и Н.Я. Мячсковского) вспоминал: «Борис никогда не был школьником в привычном смысле. По большому счету ни в школе, ни в училище, ни в консерватории его не надо было учить, как-то опекать. Удивлял он учителей недетской серьезностью, фантастической пунктуальностью, внутренней организованностью и невероятной свободой мышления… С ранних лет он смотрел на мир “со своей колокольни”. Я имею в виду не высокомерие или заносчивость гениального вундеркинда (гением он, безусловно, был!) а редкую самостоятельность в художественном выражении. Даже внешне он очень выделялся из детской и юношеской среды — печать мысли, размышления на лице, какая-то отстраненность, самоуглубленность… Мне, Славе Ростроповичу, Шурику Чугаеву, а позже и Герману Галынину казалось, что в профессиональном развитии он опережает нас на десятилетия! Маститые педагоги обожали Бориса и очень ценили его огромный талант. Евгений Осипович Месснер после того, как Борис освоил сонатную форму, обращался к нему — тогда мальчишке “в коротких штанишках” — исключительно по имени-отчеству. Борис немного смущался, а мы гордились им… Не только наставники-композиторы, но и выдающиеся музыковеды — А.Ф. Мутли, И.В. Способин — считали его любимым учеником. Замечательный и аристократичный Мутли возил его в дом своего друга писателя М. Пришвина и показывал, как некоего уникума. А он и был таким до последних дней своей жизни. Его фортепианные пьески, сочиненные в десятилетнем возрасте — шедевры мастерства, настоящее чудо, наряду со всем, что создано в зрелые годы…»
[1] Из архивных источников удалось восстановить лишь часть информации о трагической судьбе человека, впервые отметившего композиторский талант Чайковского. Николай Леонидович Славин родился 16 июля 1886 года. Дворянин, сын полковника Русской Императорской армии и сам бывший царский офицер. После Октябрьской революции — лишенец, преподаватель фортепиано в Госмузшколе СОНО. 5 апреля 1933 года арестован по обвинению в антисоветской агитации и терроризме. В мае 1933 года осужден тройкой ПП ОГПУ МО по статье 58–10. В конце 1934 года заключение в ИТЛ заменено на высылку. Срок отбывал в Свирлаге — одном из самых страшных большевистских концлагерей. Дальнейшую судьбу и дату смерти установить не удалось.
25 января 1993 года был реабилитирован Прокуратурой города Москвы.
Своеобразной вершиной «детского» периода является цикл из пяти прелюдий, прочно утвердившийся в концертно-учебном репертуаре отечественных музыкальных школ.
Самыми ранними опусами Чайковского являются фортепианные миниатюры, сочиненные в возрасте от восьми до тринадцати лет. Своеобразной вершиной «детского» периода является цикл из пяти прелюдий, прочно утвердившийся в концертно-учебном репертуаре отечественных музыкальных школ. Совсем неслучайно эти пьесы, отличающиеся не только яркостью образов, но поразительной для ребенка чистотой стиля, не говоря уже о совершенстве композиционной логики, в полном объеме вошли в последнюю, осознанно прощальную партитуру композитора — «Симфонию с арфой». В Московскую консерваторию Б. Чайковский поступил шестнадцатилетним подростком. Здесь его наставниками стали В.Я. Шебалин, Д.Д. Шостакович, Н.Я. Мясковский (по классу композиции) и Л.Н. Оборин (по классу фортепиано). Война, ранняя смерть отца, печальные события культурной жизни страны конца сороковых годов, изгнание из консерватории Д.Д. Шостаковича, считавшего своего ученика природным гением, — все это закалило характер молодого музыканта. Тот же К.С. Хачатурян, уже на склоне лет говорил о Б. Чайковском: «Человек-кремень, с несгибаемыми принципами и совестью… Его суждения как скрижали, и он никогда не делал разницы между мыслью и поступком. О свободе самовыражения у нас любили поговорить многие, а вот жили по-разному. Борис был гением не только в творчестве, он был гениально свободным человеком и гражданином. Я не встречал в жизни ни одного человека, который мог бы уличить его в какой-то двусмысленности во всем, что касается чести, благородства. Без него, без его чистоты и серьезности что-то очень значимое ушло навсегда. А музыка его всегда будет актуальной, она из самого чистого источника…»
Борис Чайковский после окончания консерватории
Композитор, находившийся в течение нескольких десятилетий в центре музыкальных событий страны, не считал себя публичным человеком и в продолжение всей жизни намеренно избегал богемной суеты.
В биографии Бориса Чайковского нет ничего интригующе авантюрного, рассчитанного на сенсационный резонанс. «Ну это как подать», — возразит скептик, вспомнив разгром Первой симфонии Чайковского-студента за год до пресловутого «исторического постановления» и запрет на исполнение дипломной работы (оперы «Звезда» на либретто Д. Самойлова по Э. Казакевичу) после событий 1948 года, громкий успех партитур зрелого мастера в Европе и Америке, вынужденное расставание с лучшими интерпретаторами своих сочинений (Кондрашин, Баршай, Ростропович), не имеющий аналогов поздний приход живого классика в академическую педагогику… Но в том-то и дело: Борис Чайковский не оставил ни малейшего повода для какой-либо двусмысленности (моральной и эстетической) в оценке того, что принято считать биографией художника. Он умел оставаться в тени собственных произведений, каждое из которых — неотторжимая часть его судьбы. Рискуя прослыть строптивцем, Б. Чайковский, едва ли не единственный среди ведущих отечественных музыкантов ХХ века, упорно сопротивлялся написанию прижизненных монографий о себе. Правда и в том, что желающих преодолеть этот запрет не оказалось. Одни видели в необычном анахоретстве композитора сдержанность, адекватную его духовному благородству, другие — странное чудачество гения… Композитор, находившийся в течение нескольких десятилетий в центре музыкальных событий страны, не считал себя публичным человеком и в продолжение всей жизни намеренно избегал богемной суеты. Его кредо — свобода и одиночество. Работая над новым сочинением, менее всего он раздумывал над тем, как его труд будет оценен официозом и публикой. Вскоре после идеологического разгрома Первой симфонии Чайковского-студента, премьеру которой готовил Евгений Мравинский, Д.Д. Шостакович отправил своему ученику письмо, в котором признал в нем художника власть имеющего. Это не просто утешение, а своего рода пророчество. Заканчивается послание примечательными словами: «…Будьте мужественны и будьте рыцарем своего искусства… Ваш Д. Шостакович». Ученик исполнил завет учителя.
В. Федосеев и Б. Чайковский
Б. Чайковский и К. Кондрашин
«Я стараюсь обходиться возможно меньшим — во всем», — говорил он на склоне лет.
После окончания консерватории Б. Чайковский всецело посвятил себя сочинению. Начиная с Виолончельного концерта (1964), посвященного М. Ростроповичу, каждая премьера композитора становилась событием в музыкальной жизни страны. Вторая симфония, отмеченная Государственной премией СССР, «Тема и восемь вариаций», созданная по заказу Дрезденской Штатскапеллы, поэмы для оркестра «Подросток» и «Ветер Сибири», «Севастопольская симфония», Скрипичный и Фортепианный концерты, «Музыка для оркестра» и «Симфония с арфой», — все это не только образцы великого художественного мастерства, но и поразительных для эпохи «яростного мира» взлетов человеческого духа. Б. Чайковский не ставил перед собой задачи слома основ живого языка, но в каждом сочинении расширял, преодолевал границы возможного, используя аскетичный, свойственный только ему арсенал первозданных художественных средств. «Я стараюсь обходиться возможно меньшим — во всем», — говорил он на склоне лет. И это не привычный для ХХ века «минимализм» на уровне банального техницизма, а сдержанность, позволяющая малыми средствами воплощать идеи космогонического масштаба. Ни одного лишнего звука, движения, «мимического» выражения… Камерная симфония, Шесть этюдов для струнных и органа, Четыре прелюдии для камерного оркестра, кантата «Знаки Зодиака», равно как и все камерно-инструментальные и камерно-вокальные ансамбли Б. Чайковского воплощают возможности воистину метаоркестровые, симфонические.
Письмо Д.Д. Шостаковича
Утонченный эстетизм и головокружительная виртуозность письма — естественный способ выражения кристаллически чистого этоса.
Драгоценной частью творческого наследия композитора и музыкальной культуры России в ее общенациональном измерении является его киномузыка. «Сережа» Г. Данелии, «Гори, гори, моя звезда» А. Митты, «Женитьба Бальзаминова» К. Воинова, «Айболит — 66» Р. Быкова, «Уроки французского» и «Подросток» Е. Ташкова — эти и другие выдающиеся киноленты, а также восхитительные «радиосказски», созданные в сотворчестве с Давидом Самойловым, без музыкальных образов Бориса Чайковского будут обескровлены, едва ли не разрушены. Это признавали крупнейшие режиссеры, приглашавшие одного из лучших симфонистов века для работы в кино и драматическом театре.
Физиогномика композиторского стиля Бориса Чайковского неординарна для унифицированной, во многом обезличенной симфонической и камерно-ансамблевой культуры последних времен. Речь идет не о тщетном для серьезного художника стремлении «играть на своем лице», даже если оно в творческом смысле столь «необщего выраженья», как у автора «Темы и восьми вариаций», а о неизгладимой печати личности на всем, чего она касается, будь то специфически «чайковские» типы инструментального интонирования, ритмики, движения, своеобразно стихотворная тектоника или темброво-акустическая «оркестровая оптика». Язык Б. Чайковского представляет собой тип поэтической тайнописи, в которой живописное начало никогда не сводится к эффектам внешней изобразительности, а поэзия — до суесловия на уровне экстраординарных средств. Утонченный эстетизм и головокружительная виртуозность письма — естественный способ выражения кристаллически чистого этоса.
Г.В. Свиридов и Б.А. Чайковский
Действительно, по-настоящему великого художника отличает то, что из всех его произведений образуется целостное мироздание, проникая в которое, подчиняешься действующему в нем поэтическому порядку.
Если возвыситься над обывательскими представлениями об оригинальности и ретроградстве и не сводить все это исключительно к технологии, опыт великих свидетельствует: на уровне идей, то есть там, где эстетика смыкается с метафизикой, а образ неотделим от языка, выдающийся художник, какой бы длинной или короткой ни была его жизнь, все время говорит об одном и том же, но всегда — первозданно и по-своему; середняк, имитирующий большого мастера, напротив, непрестанно мечется между новыми эстетическими поветриями и чужими стилями, оставаясь вторичным и одинаковым даже при кардинальных трансформациях лексики. В этом смысле Б. Чайковский на стороне Бетховена и Берлиоза, Моцарта и Шуберта, Блока и Чехова, новизну которых мы оцениваем не по сменам разного рода техник, а по неуклонности движения к себе — по собственной орбите. Б. Чайковский никогда не изобретал приемов, хотя и понимал, что это легчайший путь обрести репутацию новатора. И в изучении музыкальных сокровищ, накопленных за столетия, он обращал внимание не на «приемчики», пусть и виртуозные, а на самостоятельность в выражении собственных идей.
«Художественное творчество — это ведь тоже сотворение мира… — замечает Э. Ионеско — <…> mutatis mutandis (с соответствующими изменениями), но сходство есть…» Действительно, по-настоящему великого художника отличает то, что из всех его произведений образуется целостное мироздание, проникая в которое, подчиняешься действующему в нем поэтическому порядку. Представленные в юбилейной концертной серии сочинения Бориса Чайковского дают возможность войти в мир художника, который «ничего не просит у века», но всегда опережает время и дарит надежду.
